Оклеветанная Жанна, или разоблачение "разоблачений"

Ср, 06/12/2013 - 22:05

"Разоблачение" 8. Жанна д`Арк не была сожжена.

Кульминационным моментом в мероприятиях по дискредитации имени Жанны Девы является попытка изъять из ее жизни главный подвиг - духовный, и главную победу - победу над страхом смерти.

"Историкам все это давным-давно известно. В том числе - что Жанна вовсе не была сожжена на костре: ведь королевская кровь священна (счет казненным августейшим особам открыли впоследствии несчастные английские Стюарты - сперва Мария, а потом Карл I); монарха или принца крови можно низложить, пленить, заточить, убить, наконец, - но никоим образом не казнить.
До февраля 1432 года Орлеанская дева пребывала в почетном плену в замке Буврей в Руане, потом была освобождена, 7 ноября 1436 года вышла замуж за Робера дез Армуаза и в 1436 году вновь возникла из небытия в Париже, где была и узнана былыми сподвижниками и обласкана Карлом VII (нежно обняв ее, король воскликнул: "Девственница, душенька, добро пожаловать вновь, во имя Господа..."). Так что легенда об ее аресте как самозванки создана трудами приверженцев мифа. Скончалась Жанна д'Арк (теперь уже дама дез Армуаз) летом 1449 года. Знают об этом все - кроме тех, кто не хочет знать"[5].
"Где бы она ни находилась, везде пользовалась привилегиями рыцаря королевской крови. Вот удивительно! Уж враги-то должны были разоблачить жалкую крестьянку и обращаться с ней соответственно. Куда там! Даже пребывая в руках англичан, Жанна находилась в гораздо лучших условиях, чем могла бы рассчитывать дочь "бедного пахаря""[6].
"Англичане поместили Жанну в замок Буврей в Руане. Туда же сразу приехал герцог Бедфордский с супругой Анной Бургундской. Местом заключения Девственницы и стал этот Королевский покой. У нее была там комната с постелью"[6].

Два слова по поводу "почетного плена" и условий содержания Жанны в Буврее. "Согласно осуществленной реконструкции в толще стен было три ниши: первая - окно, на котором, без сомнения, была решетка, вторая - для отхожего места и, наконец, третья, должно быть, непосредственно сообщалась с лестницей и, поскольку выходила, вероятно, на бойницу, давала возможность тому, кто там находился, слышать все, что говорилось в комнате, оставаясь незамеченным. Возможно также, что наблюдение осуществлялось и через пол, отделяющий эту комнату от помещений третьего этажа. Охранял Жанну в основном королевский конюший Джон Грей, которому помогали два англичанина: Джон Беруайт и Вильям Талбот. Всех троих заставили поклясться на Библии в том, что они будут бдительны и никого не допустят к узнице, не получив предварительно разрешения лично от Кошона или же от Уорвика, хозяина замка. Известны и другие помощники Грея, например "пять англичан самого низкого происхождения, те, кого по-французски называют "скандалистами" (от этого слова происходит глагол "скандалить", что достаточно показательно)"[4].
"Не полагаясь на прочность стен и бдительность стражи, Уорвик приказал заковать заключенную в кандалы; их снимали, когда Жанну выводили на очередной публичный допрос. Днем ее опоясывали цепью длиною в пять-шесть шагов, которая крепилась к массивной балке. Все эти меры предосторожности были вызваны не только жестокостью тюремщиков, но и их страхом перед колдовскими чарами Жанны: боялись, что "ведьма" ускользнет"[11].
В таких невыносимых условиях Жанна будет находиться почти полгода, до самого дня казни.

"Уже то, что Жанну поместили в один из руанских замков, было нарушением правил: поскольку обвиняемая должна была предстать перед инквизиционным трибуналом, ее надлежало содержать в женском отделении церковной тюрьмы. Тем не менее, для нее сделали столь необычное исключение"[6].

Да, но исключение это было совершенно иного характера, нежели хотят представить ревизионисты. То, что по их мнению, было некоей привилегией, на самом деле являлось грубым нарушением процессуальных норм того времени, единственной целью которого было психологическое давление на Жанну. С того момента, как Генрих VI передал Деву в руки суда Инквизиции, она теряла статус военнопленной и должна была содержаться в женском отделении архиепископской тюрьмы, которое обслуживали монахини. Сама Жанна неоднократно просила судей перевести ее туда, однако ей отказывали.

"По правилам того времени Жанне, как представшей перед инквизиционным судом, запрещалось иметь адвоката. Но было разрешено защищаться самой, что удивительно"[6].

В том, что Жанне "разрешили" защищаться самой, как раз ничего удивительного нет - это было ее право. Удивительно другое - на момент процесса Жанне было около девятнадцати лет, и по закону, как несовершеннолетней ей был положен адвокат. Несмотря на это, Жанне адвоката не дали, и неграмотная девочка вынуждена была защищаться одна от внушительного количества маститых теологов и схоластов.
О размахе этого процесса пишет В.И.Райцес: "Обычно при расследовании дела о ереси на заседаниях суда присутствовало, помимо должностных лиц трибунала, несколько советников-асессоров, выбранных судьей из среды местного духовенства. Не будучи судьями, в прямом смысле этого слова, т. е. не имея права выносить приговор, они, тем не менее, пользовались широкими полномочиями. Асессоры могли вмешиваться в дебаты, допрашивать подсудимого, наблюдать за процессуальной стороной разбирательства и сообщать судьям свое мнение по данному делу. И хотя судьи вовсе не были связаны этим мнением, они всегда к нему внимательно прислушивались. Число таких советников-асессоров редко превышало 10-12 человек.
Но суд над Жанной д'Арк не был обычным разбирательством по делу веры. Это был сенсационный процесс - то, что сейчас назвали бы "процессом века". И чтобы придать трибуналу особый авторитет, а самой судебной расправе видимость полной законности, организаторы процесса привлекли к нему великое множество асессоров. Общее их число составило 125 человек"[11].
"Среди тех, кто присутствовал при ведении процесса, некоторые (как, например, бовеский епископ) повиновались своей приверженности англичанам, других (двух-трех английских докторов) побуждало желание мести, третьи (парижские доктора, например) были привлечены платой, четвертые (среди которых был вице-инквизитор) уступили страху". Эти слова скажет позже брат Изамбар де Ла Пьер, помощник инквизитора на этом процессе. Главную роль играл Пьер Кошон, о личности которого пойдет речь ниже.

"Организация процесса была поручена с одной стороны преданному в это время англичанам Парижскому университету, с другой стороны - епископу Бовэ Пьеру Кошону де Соммьевр. В работах некоторых российских ученых, посвященных данной теме, Пьер Кошон называется бессовестным клевретом герцога Бедфордского, присудившим Жанну к сожжению. Но так ли это? Попробуем разобраться. В свое время Пьер Кошон являлся секретарем и дипломатическим агентом королевы Изабеллы Баварской (отец Пьера был обязан королеве дворянским званием). И, скорее всего, выбор на него пал не случайно. Недаром же он продемонстрировал ожесточенное нежелание в ответ на требование парижских инквизиторов немедленно выдать им Девственницу, чтобы как можно скорее отправить ее на костер. Инквизиторы вместо Жанны получили неприлично затянувшийся по времени процесс" [6].

Итак, епископ Бове, под чьим "чутким руководством" был проведен весь процесс над Жанной, чьими руками она была отправлена на костер, вдруг оказывается тайным благодетелем Жанны.
В первую очередь заметим, что как раз таки у Пьера Кошона были причины желать скорейшего завершения судебного разбирательства. "Очередное поручение Кошон принял с откровенной радостью. Прежде всего, потому, что удачно проведенный процесс позволял ему достичь заветной цели - стать руанским архиепископом. Это место было вакантно с 1426 г., и многие священники из числа сторонников англичан стремились его занять. Но кардинал Винчестерский, в руках которого находились все нити церковной политики в оккупированных районах, не спешил назвать имя нового пастыря Нормандии: вакансия была приманкой, с помощью которой он подогревал рвение своих агентов. Трудно сказать, было ли дано Кошону какое-либо формальное обещание на этот счет; несомненно, однако, что сам бовеский епископ связывал исход предстоящего процесса со своими планами.
Кроме того, у него были личные причины ненавидеть Жанну. Дважды победы ее армии заставляли его бежать. Первый раз это произошло, когда французское войско заняло Реймс - его родину и излюбленную резиденцию. Кошон бежал в Бове. Но пробыл он там недолго. Современный хронист так рассказывает о последующих событиях: "В 1429 г. город Бове сдался королю Карлу VII. А в этом городе герцог Бургундский поставил епископом некоего парижского доктора по имени мессир Пьер Кошон, самого ревностного сторонника англичан. И вот против его желания горожане Бове отдались под власть французского короля, а названный епископ был вынужден бежать к герцогу Бедфорду".
Кошон бежал в Руан. Его земельные владения были конфискованы, а денежные доходы взяты в казну Карла VII. Потеря богатств вновь низвела его на положение платного агента в самом прямом смысле этого слова: жалование, пенсия и случайные платежи вновь стали единственным источником его существования. Легко представить, как ненавидел он Жанну, которую считал главной виновницей постигших его неудач, и как ликовал, когда ему неожиданно представилась возможность свести с ней счеты. Да, английское правительство знало, на ком остановить свой выбор"[11].

Причины проволочек в процессе над Жанной становятся понятными при внимательном рассмотрении материалов данного процесса.
Расследование спотыкалось на каждом шагу. Кошон направил на родину Жанны в Домреми человека, который должен был привезти доказательства связи Жанны с дьяволом. Однако, его посланец не смог добыть никаких сведений, порочащих Деву. Опросив жителей Домреми и соседних приходов, он заявил, что хотел бы слышать о собственной сестре то, что говорили о Жанне.
В связи с этим существует интересное свидетельство, описывающее реакцию Кошона на полученные сведения:
"Во времена, когда в Руане слушалось дело Жанны, - показал на Оправдательном процессе руанский буржуа Жан Моро, - туда приехал из Лотарингии некий именитый человек. Я познакомился с ним, так как был его земляком. Он сказал мне: "Я приехал из Лотарингии в Руан в связи с тем, что имел особое поручение провести расследование на родине Жанны и выяснить, что там о ней говорят. Я собрал сведения и сообщил их монсеньеру бовескому епископу, полагая, что мне возместят расходы и оплатят труды. Но епископ заявил, что я - изменник и негодяй, так как не сделал того, что должен был сделать во исполнение своего поручения". Затем этот человек стал мне плакаться: ему не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной".
Если Пьер Кошон был действительно заинтересован в затягивании процесса, то как объяснить его негодование?
"Парадоксально, но факт: судья не сумеет сформулировать ни одного серьезного пункта обвинения. Скрупулезное изучение этого обвинительного процесса Пьером Тиссе выявило следующее: Жанна была приговорена лишь на основании показаний, полученных в Руане. В этом - очевидная слабость процесса, ставшего для Истории не менее очевидным свидетельством того, какой яркой личностью была Жанна д'Арк. Против Жанны не могли выдвинуть ничего и осудили ее, умело используя ее же слова, записанные ее же врагами, в то время как эти слова дают нам представление о величии и чистоте этой возвышенной натуры"[4].
Показательно также то, каким образом Кошон расправлялся с любыми попытками со стороны других участников трибунала помочь Жанне. Описан эпизод с руанским клириком Никола де Гупвилем. "Как-то в частном разговоре он имел неосторожность высказаться в том смысле, что с правовой точки зрения компетенция суда в деле Жанны д'Арк представляется ему весьма сомнительной, поскольку трибунал состоит из одних лишь политических противников подсудимой, и что, кроме того, духовенство Пуатье, а также архиепископ Реймсский - церковный патрон бовеского епископа - уже допрашивали Жанну и не нашли в ее поступках и речах ничего предосудительного.
Об этих словах сразу же узнал Кошон. Он вызвал к себе Гупвиля и потребовал, чтобы тот их повторил. Гупвиль (если верить его показанию перед комиссией по реабилитации Жанны) отказался это сделать, заявив, что он, как член руанского капитула, неподвластен монсеньеру епископу. Он был немедленно арестован и брошен в королевскую тюрьму, откуда его с трудом вызволил один из влиятельных друзей"[11].

"Ей инкриминировали 12 статей, сформулированных уже в ходе процесса. И занимался этим Парижский университет. А не Пьер Кошон"[6].

Маленькая ремарка: первоначальный обвинительный акт содержал семьдесят статей, и лишь после того, как Жанна спокойно и уверенно отвела большинство обвинений, этот внушительный документ был забракован, и парижскому теологу Никола Миди было поручено составление нового.
"Через три дня новый документ лег на судейский стол. Он содержал всего лишь 12 статей и не имел ни преамбулы, ни общих выводов. В нем вообще не давалось оценки поступкам и словам подсудимой. Каждая статья представляла собой подборку показаний Жанны, относящихся к одному из главных предметов следствия. Были убраны явные нелепости и прямые политические выпады. Осталось наиболее существенное: "голоса" и видения, "дерево фей", мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души и, конечно, отказ подчиниться воинствующей церкви.
Подобно первому варианту обвинительного акта "Двенадцать статей" были фальсификацией, но более тонкой и квалифицированной"[11].
Следует отметить, что и первый, и второй акты были составлены в Руане, где председательствовал Кошон. Со вторым опусом Жанна не была ознакомлена и не имела на этот раз возможности постоять за себя. Так в очередной раз на этом судилище были нарушены процессуальные нормы. Документ был утвержден Кошоном и лишь после этого отправлен в Парижский университет для окончательного заключения.

Теперь судьям нужно было заставить Жанну отречься от своих заблуждений. Для начала в ход пустили "милосердные увещевания" - безрезультатно.
Далее последовал шантаж. Жанна тяжело заболела и, думая, что не выживет, попросила Кошона исповедовать ее и причастить. Однако, "предупредительный" Кошон попытался использовать ситуацию и вынудить Жанну покориться, если она хочет приобщиться к таинствам. "Если я умру в тюрьме, то, надеюсь, вы похороните мое тело в освященной земле", - был единственный ответ Девы.
Жанну выходили лучшие врачи - смерть девушки не входила в планы ее врагов.
Теперь Жанну попытались запугать. 9 мая, едва окрепшую от болезни, ее привели в камеру пыток и стали угрожать.

"Использовать камеру на самом деле никто не собирался. Если бы собирались, то давно бы уже применили. Ведь инквизиция при обвинении кого-либо в колдовстве любой допрос сопровождала пытками. Так было положено, такие существовали правила. Считалось, что только под пытками человек говорит правду. К моменту вынесения приговора любой подследственный являл собой истерзанный, искалеченный полутруп. К Жанне же никаких пыток применять и не думали. Удивительно, не правда ли? Совершенно не согласуется с практикой инквизиции. А камера ... Что камера? Так, попугали девушку немного и все. Мотивировали же отказ от применения пыток тем, что она осталась "полностью безразлична ко всем этим приготовлениям". Хотелось бы знать, есть ли еще в истории инквизиционных судов случаи, когда безразличие подсудимого к ожидающим его пыткам заставило бы судей эти пытки отменить? К тому же, Жанну могли заранее предупредить доброжелатели, что никакие пытки применены не будут, вот она и не беспокоилась или делала вид, что спокойна"[6].

Здесь, как и во всех других случаях, имеет место полное непонимание характера Жанны - смелого, твердого, неукротимого. Вот, что сказала сама Жанна, когда ее привели в пыточную камеру: "Воистину, если бы даже вы вырвали мне руки и ноги, и моя душа покинула бы тело, я бы вам ничего больше не сказала; а если бы и сказала что-нибудь, то после этого я бы рассказала, что вы силой заставили меня сказать это".
"Хотя судьи уже и привыкли к ответам Девы, подобного они явно не ожидали. Кошон решил повременить с пыткой и заручиться поддержкой более широкого круга лиц. Для этого в следующую субботу он собрал в своем доме дюжину заседателей, из которых только трое заявили, что им кажется "полезным" подвергнуть Жанну пытке, дабы "узнать правду о ее измышлениях": Обер Морель, Тома де Курсель и Никола Луазелёр, от которых, без сомнения, всего можно было ожидать. Кажется, на Кошона подействовал довод, выдвинутый Раулем Русселем, которого спросили первым. Тот заявил, что он против применения пытки, "ибо не хочет, чтобы на процесс, столь прекрасно проведенный, как этот, могли возвести напраслину""[4].

Известно, что через два дня после отречения Жанны на Сент-Уэнском кладбище, где она обязалась в числе прочего снять мужской костюм, Жанну обнаружили в ее камере снова одетую в мужское. Это - так называемый "рецидив ереси", результатом которого был однозначный смертный приговор.
Историки расходятся во мнениях по поводу причин, заставивших Жанну нарушить обещание и, невзирая на угрозу костра, надеть мужское платье. По одной версии, основанной на свидетельстве Жана Масье, Жанну вынудили к этому охранники: "Вот что случилось в воскресенье на Троицу <27 мая>... Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: "Освободите меня от цепи, и я встану". Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать с возгласом: "Вставай!", -- а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: "Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену". Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить естественную нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы".
По другой версии, основанной на показаниях самой Жанны, она одела мужской костюм добровольно, как протест против произвола судей, не выполнивших своего обещания перевести ее в женскую тюрьму, освободить от кандалов и допустить к мессе и причастию. "Спрошенная, почему она надела мужской костюм и кто заставил ее надеть его, отвечала, что она надела его по своей воле и без всякого принуждения". Эту тему очень подробно разрабатывает В.Райцес.
Как бы то ни было, все историки сходятся во мнении, что имела место провокация. Однако, у ревизионистов свое мнение об этом инциденте.

"Подставные лица предложили ей бежать. Жанна не выдержала: облачилась в мужскую одежду, которую перед судьями обязалась не носить более, и сделала попытку к бегству. Ее поймали. Враги в тайне потирали руки. Теперь ей не отвертеться"[6].

На чем основана эта версия - неизвестно.
По мнению ревизионистов, казнь Жанны, последовавшая за этим, была инсценировкой, а Кошон был участником этой инсценировки и одним из "спасителей" Жанны.

"Жанну объявили вероотступницей. Теперь и речи не могло быть о выкупе. Только тайное освобождение. Но какое?
Пьер Кошон и тут не сплоховал. Инквизиторский суд вынес приговор. Довольно странный в таких обстоятельствах. В позднейшей рукописи монсеньера Пьера Кошона (хранится в библиотеке Национального собрания) находим следующее воспроизведение приговора: "... поскольку, как мы только что отметили, ты дерзновенно погрешила против Господа и его святой церкви, мы, судьи, чтобы ты могла предаться спасительному покаянию, со всем нашим милосердием и умеренностью осуждаем тебя окончательно и бесповоротно на вечную тюрьму, хлеб страдания и воду тоски так, чтобы ты могла там оплакивать свои грехи и больше не совершала таких, которые пришлось бы оплакивать".
О костре, если читатель успел заметить, и речи нет"[6].
"Откуда же взялся костер? Ведь даже судьи приговорили Девственницу не к смерти, а к пожизненному заключению"[6].

Следует заметить, что вышеприведенная цитата относиться к приговору, произнесенному на Сент-Уэнском кладбище, после отречения Жанны. Разумеется, в нем не было речи о костре! Приговор, зачитанный Кошоном перед казнью Жанны звучал иначе: "Именем Господним... мы объявляем тебе, Жанна, что должно тебе, как члену гнилому, быть из Церкви исторгнутой, дабы всех остальных членов не заразить... Мы извергаем тебя, отсекаем тебя, оставляем тебя, прося светскую власть вынести над тобой умеренный приговор, не доходящий до смерти и до повреждения членов". Речи о костре напрямую нет и здесь, однако, эта лицемерная формула обязательно фигурировала в приговорах о передаче в руки светской власти и во всех случаях означала сожжение на костре. Просьбой церкви к мирским властям "милостиво поступить с осужденной", церковь очищалась от крови казнимого, ибо церковь милует, а государство казнит.
Обычно, после передачи осужденного в руки светской власти, служители церкви произносили формулу "Ecclesia abhorret a sanguine" ("Церковь отвращается от крови"), после чего удалялись с места казни.

"Никто, скорее всего, не собирался держать Жанну взаперти всю ее жизнь. Не было нужды. А вот вывести ее из игры окончательно нужда была у всех. И костер - самая лучшая маскировка для этого. Иди потом, доказывай, кого сожгли на самом деле"[6].

Так появляется утверждение о том, что на руанской площади была сожжена не Жанна, а другая женщина.

"К месту казни привели женщину, у которой на голову был надет капюшон, а сверху капюшона еще и колпак. Неясно, зачем вдруг понадобился капюшон?? Обычно несчастные, осужденные к сожжению, шли на костер с обнаженной головой, если не считать бумажного или картонного колпака, обмазанного, как и рубаха, сернистым составом. Может быть, капюшон оказался необходим, чтобы скрыть лицо бедной женщины?"[6]
"В данном случае было сделано все, чтобы не только толпе, но и солдатам, ее сдерживающим, практически ничего не было видно. Вопреки обычной практике на площади находилось 800 (!) солдат, оттеснявших народ на самый край площади Старого рынка. Площадь не так уж и велика, и солдаты стояли плотной стеной. Много ли разглядишь из-за такой "стены"?"[6]
"Далее, костер частично загораживал огромный деревянный щит, на котором большими буквами начертали причину приговора"[6].

Данная версия не выдерживает никакой критики. Существуют многочисленные показания свидетелей, говоривших с Жанной в этот день, видевших ее перед казнью, и утверждающих, что казнили именно ее.
"Рано утром в среду 30 мая в темницу к Жанне вошли два монаха-доминиканца: Мартен Ладвеню, которого она уже видела на процессе, где он был заседателем, и брат Жан Тумуйе, помогавший ему. Юный, впечатлительный брат Жан оставил волнующий рассказ о встрече с Девой: "В этот день Жанна была передана светскому суду и предана сожжению... Утром я находился в тюрьме вместе с братом Мартеном Ладвеню, посланным к ней епископом Бове, дабы сообщить о скорой смерти, заставить ее воистину покаяться и исповедать ее. Все это названный Ладвеню выполнил тщательно и милосердно. И когда он объявил несчастной женщине, какой смертью она должна умереть в этот день, как то предписали ее судьи, а она услышала, какая тяжкая и жестокая смерть ее столь скоро ожидает, она начала горестно и жалобно кричать и рвать на себе волосы: "Увы! Неужели со мной обойдутся настолько ужасно и жестоко, что мое нетронутое тело, доселе неиспорченное, сегодня будет предано огню и превращено в пепел! Ах! Я бы предпочла, чтобы мне семь раз отрубили голову, чем быть сожженной. Увы! Если бы я была в церковной тюрьме и охраняли бы меня духовные лица, а не враги и недруги мои, со мной не случилось бы такой беды. Ах! Я обжалую перед Господом Богом, Великим Судией, огромный вред и несправедливость, причиненные мне". И прекрасно звучали жалобы ее на тяготы, которым ее подвергали в темнице тюремщики и другие, кого настроили против нее. После этих жалоб явился упомянутый епископ, которому она сразу же сказала: "Епископ, я умираю из-за вас". И он начал укорять ее, приговаривая: "Ах! Жанна, сносите все терпеливо, вы умрете, ибо вы не выполнили то, что обещали нам, и вновь обратились к колдовству". И бедняжка Дева отвечала ему: "Увы! Если бы вы поместили меня в тюрьму церковного суда и передали в руки компетентных, правомочных и достойных церковных стражей, этого не случилось бы. Вот почему я взываю к Богу против вас". После этого, - пишет Жан Тумуйе, - я вышел и больше ничего не слышал""[4].
Если Жанна знала, что ее ожидает спасение, чем объяснить такое ее состояние?
"Потом ее вывели из тюрьмы, посадили на повозку и повезли к месту казни. На ней было длинное платье и шапочка. Она тихо и горько плакала.
Толпы народа стояли на ее пути. Английское командование опасалось беспорядков и вывело на улицу весь гарнизон нормандской столицы. 120 солдат сопровождали повозку, еще 800 выстроились на площади Старого рынка. Там, неподалеку от церкви Спасителя, сложили костер"[11].
Практика аутодафе в XV веке обязывала складывать костры для приговоренных с таким расчетом, чтобы дым быстро задушил жертву (сожжения заживо стали применяться Инквизицией позже, в XVI веке). Однако при таком расположении хвороста не видно было осужденного, поэтому в случае Жанны и из этого правила сделали исключение, чтобы все видели, что сжигают именно ее.
""Будучи глубоко набожной, Жанна попросила, чтобы ей дали крест; услышав это, какой-то англичанин, находившийся рядом, сделал деревянный крест из палок и передал его Жанне, она его благочестиво приняла и поцеловала, взывая к Господу Спасителю нашему, страдавшему на кресте; знак, изображающий его, был у Жанны, и она положила сей крест на грудь между телом и одеждой".
Брат Изамбар де ла Пьер, услышавший эту просьбу, пошел за крестом в расположенную неподалеку церковь святого Лаврентия, "дабы держать сей крест прямо у нее перед глазами до ее последнего вздоха, так, чтобы она, пока будет жива, постоянно видела крест, на котором был распят Господь". Брат Изамбар свидетельствует, что, "объятая пламенем, Жанна ни на минуту не переставала до самого конца жаловаться и во весь голос исповедоваться, называя Святое Имя Иисуса, и не переставая умоляла всех святых рая, и взывала к их помощи, и, более того, испуская дух, склонив голову, произнесла имя Иисуса в знак того, что она ревностна в вере в Бога""[4].
"Можье Лепарментье, которого ранее призвали в донжон Руанского замка, чтобы пытать Жанну, также свидетельствует: "Когда огонь охватил ее, она крикнула более шести раз "Иисус!", и особенно громко она крикнула, испуская последний вздох, "Иисус!", так что все присутствовавшие могли услышать это; почти все плакали от жалости""[4].
Если вместо Жанны в Руане сожгли "другую женщину", то поведение этой женщины в свете приведенных свидетельств выглядит необъяснимым.
Существуют документы, ясно свидетельствующие о том, что Жанна Дева была казнена. "Хронист описывает ее пленение: Жанна "была приведена, связанная по указанию вышеназванного суда, на площадь Старого рынка в Руане и была сожжена при всем честном народе... После казни вышеназванный король Англии известил в письмах, как сказано, вышеназванного герцога Бургундского, чтобы сие справедливое действо во имя его, равно как и других государей, было оглашено во многих местах и чтобы их подданные отныне были бы более уверены и лучше осведомлены и не доверяли этим и подобным ошибкам, которые случились из-за названной Девы".
Все знали о смерти Жанны; так, в "Дневнике парижского горожанина" отмечается: "В день святого Мартина зимнего устроили общее шествие, посвященное святому Мартину, покровителю полей, и была проповедь, и читал ее брат ордена святого Доминика, который был инквизитором веры... и говорил он о всех деяниях Жанны Девы до ее казни на костре... к такой смерти она была приговорена светским судом".
Генрих VI разослал письма через восемь дней после казни королям, герцогам и другим правителям христианских народов, в которых сообщил им об обвинении и казни Жанны. 28 июня 1431 года он оповещает об этом "прелатов, герцогов, графов и других вельмож, а также города его королевства во Франции". И разве не Кошон, желая оградить себя от пересудов, просит официальных грамот, подписанных в королевской канцелярии Англии, разрешающих взять "под свое покровительство всех тех, кто участвовал в процессе, обвиняющем Жанну и передавшем ее в руки светского правосудия"? Можно ли не принимать во внимание показания свидетелей процесса по отмене приговора, которые под присягой заявили, что присутствовали при казни: Пьера Кюскеля, Л. Гедона, Ж. Рикье, Гийома де Ла Шамбра, епископа Нуайона, Жана де Майи, а также нотариусов Гийома Маншона, Гийома Колля, Никола Такеля? Можно ли игнорировать свидетельства брата Мартена Ладвеню, брата Изамбара де ла Пьера или Жана Массьё? Как можно видеть в процессе над Жанной только шумный маскарад, устроенный Изабель Роме, безутешной матерью Жанны, требующей отмены приговора своей дочери, сожженной англичанами?"[4]
В 1432 году папа Евгений IV, поставляя Пьера Кошона в епископы Лизьеские, напишет ему: "Добрых дел твоих благоухание да распространяется все далее... С помощью Божией осуждена та, чьим ядом отравлен был весь христианский мир".

"Несколько часов пылал костер, а когда погас, Уорвик приказал палачу собрать останки Жанны и бросить их в Сену, чтобы народ не наделал из них Святых мощей. Массьё расскажет позднее: ""Я слышал от Жана Флери, подручного бальи и писца, что палач рассказал ему: когда тело сгорело и превратилось в пепел, сердце ее осталось целым и невредимым и полным крови. Палачу было приказано собрать прах и все, что осталось от нее, и бросить в Сену, что он и сделал". Брат Изамбар добавляет, что палач утверждал: "Даже употребив масло, серу и уголь, он никак не мог ни истребить, ни обратить в пепел... сердце Жанны, чем был поражен как совершенно невероятным чудом""[4].
По поводу несгоревшего сердца Жанны ревизионисты выдвигают следующую версию:

"Робер Амбелен полагает, что осужденной, игравшей роль Жанны, предварительно дали какое-нибудь сильное наркотическое снадобье, чтобы подавить ее волю и не допустить разных эксцессов. "Ведь Светоний в своих "Жизнеописаниях двенадцати цезарей" уверяет нас, что некий яд (возможно, изготовленный на основе пасленовых, - Р.А.) делал сердце, до которого доносила его кровь, недоступным действию огня, то есть несгораемым". Что ж, возможно и такое. В средневековой Франции яды любили, знали их великое множество и достаточно широко применяли"[6].

Необходимо отметить, что профессиональный химик Ф.А.Ромм категорически опровергает возможность существования химического соединения, столь специфически воздействующего на человеческий организм - и нервную систему угнетает, и сердце делает несгораемым...
Кроме того, почему находясь под воздействием "сильного наркотического снадобья", подавляющего волю, казнимая плакала, горячо молилась и призывала Иисуса и Святых?