Саперы Великой Отечественной войны. Часть 1

Чт, 09/11/2014 - 18:27

Давайте вообще закроем и отложим на время «Крестовый поход в Европу».

Неужели мемуары генерала армии США, не имевшего возможности на практике изучить тактические приемы РККА во Второй мировой, — неужели это единственный источник информации по интересующему нас вопросу? Попробуем-ка все же поискать альтернативу.

Если проводить параллель между нашим исследованием и судебным разбирательством, сейчас бы самое время выяснить мнение другой заинтересованной стороны о злополучном отрывке. Но — увы! — это не представляется возможным. В мемуарах Г.К. Жукова («Воспоминания и размышления») нет никаких упоминаний об интересующей нас беседе. «Мы о многом переговорили», — пишет маршал. Но касательно этих бесед даже мельком не упоминает минные поля. Скажете, стыдно стало, замалчивает? А какой смысл? В целом ряде случаев Георгий Константинович не стесняется обвинять в неискренности и Уинстона Черчилля, и фельдмаршала Монтгомери, и того же Эйзенхауэра. Кто, спрашивается, мешал назвать изучаемый нами отрывок вражьим домыслом? Но, возможно, практика Жукова в изложении Эйзенхауэра настолько соответствовала истине и так хорошо была знакома каждому фронтовику, что оспаривать ее маршал не посмел? Что ж, запомним и эту версию. Хотя, не могу не поделиться личным опытом общения с, как принято было говорить в брежневские времена, активными участниками ВОВ. К сожалению, ветеранов остается уже очень-очень мало, и в голове уходящей походной колонны оказалось большинство настоящих окопников — тех, кто на себе испытал все ужасы передовой. Чем меньше их среди нас, тем смелее можно рассказывать, будто простые солдаты ненавидели Жукова и называли его мясником. А вот лет этак тридцать назад контраргументы тогда еще более многочисленных, а главное, более молодых, чем нынче, ветеранов Великой Отечественной могли нанести серьезный ущерб здоровью апологетов подобных теорий.

Но каковы же все-таки причины молчания Жукова?
Одной из наиболее вероятных представляется такая версия: о свидетельстве Эйзенхауэра маршал попросту не знал.

Напоминаю: «Крестовый поход» впервые вышел из печати в 1948 г. и на русском языке в полном (свободном от хирургической редактуры) объеме не издавался.
Теперь другой вопрос: а на каком языке маршал общался с генералом? Я достаточно внимательно ознакомился с биографией Жукова, но (поправьте, если ошибся) не нашел свидетельств знания им английского языка на уровне «свободно общаюсь». Заподозрить Эйзенхауэра в свободном владении русским еще труднее. Кстати, в «Крестовом походе» он упоминает о раздражении, которое вызывало у его штабных офицеров неумение русских коллег говорить по-английски.

Итак, переводчик. При таких встречах их, как правило, двое: «свой» переводит шефу с чужого языка. Зная же советскую практику надзора за общением верноподданных (тем более — а-верно-ли-подданных) с иностранцами, можно предположить, что уж советский-то переводчик обязательно присутствовал. Причем собственно перевод вряд ли был его основной функцией.

Так или иначе, встречи маршала с генералом и содержание их бесед наверняка вызывали живой интерес компетентных органов.

Теперь давайте вспомним, что в тот период Жуков был объектом такого пристального внимания высшего политического руководства ряда зарубежных стран — в первую очередь, Англии и США, — что это не могло не сказаться на отношении к нему генералиссимуса. Чтобы удостовериться, достаточно почитать «Воспоминания и размышления». Нет-нет, Жуков не сетует и впрямую вещи своими именами не называет. Но…

Вот, например. В конце мая 1945 г. Жукова предупредили: возвращаясь из Москвы проездом через Берлин, его собирается посетить Гарри Гопкинс, особо доверенное лицо президента США. «Прямо с аэродрома Гарри Гопкинс с супругой, очень красивой женщиной лет тридцати, приехали ко мне», — пишет Жуков. И прибавляет: «В беседе принял участие А.Я.Вышинский». Красиво звучит, не правда ли: Гопкинс с женой и я с Вышинским. Думаю, в связи с последней фамилией особые справки не нужны? Так вот, «отца советской прокуратуры», бывшего главным обвинителем на сталинских политических процессах 30-х годов, генералиссимус назначил политическим советником (читай — государевым оком) при главноначальствующем советской военной администрацией и главнокомандующем группой советских оккупационных войск в Германии. Главноначальствующий, главнокомандующий… Впору было Георгию Константиновичу повторить вслед за Александром Васильевичем: «Велик чин, он меня раздавит».

Растущее предубеждение (вернее, ревность и подозрительность) Сталина к международной популярности Жукова заметил и У. Черчилль. А заметив, не преминул со свойственным ему мастерством подлить политического масла в аналогичный огонь. На приеме во время Потсдамской конференции британский премьер демонстративно долго беседовал с маршалом, расспрашивая об отдельных сражениях, а потом, совершенно неожиданно для присутствующих и для самого Жукова, провозгласил за него тост (формулировка «не в полном соответствии с нормами дипломатического протокола» в этом случае крайне мягка и деликатна). Бывалый маршал растерялся. «Мне ничего не оставалось, как предложить свой ответный тост. Благодаря У. Черчилля за проявленную ко мне любезность, я машинально назвал его «товарищем». Тут же заметил недоуменные взгляды И.В. Сталина и В.М. Молотова, у меня получилась пауза, которая, как мне показалось, длилась больше, чем следует. Импровизируя, я предложил тост за «товарищей по оружию», наших союзников в этой войне — солдат, офицеров и генералов армий антифашистской коалиции, которые так блестяще закончили разгром фашистской Германии. Тут уж я не ошибся».

Не ошибся? Возможно, на иностранцев маршальская импровизация подействовала. А на соотечественников — нет. «На другой день, когда я был у И.В. Сталина, он и все присутствовавшие смеялись над тем, как быстро я приобрел «товарища» в лице У. Черчилля». Вряд ли смех Иосифа Виссарионовича мог кого-либо обмануть. Неосторожному главноначальствующему ясно дали понять: обмолвка не забыта.

Своего рода «контрольный выстрел» — история с предложением Эйзенхауэра Жукову посетить США. Сталин соизволил благословить на согласие — политические приличия были соблюдены. Но… Вот как подает дальнейшее Жуков:

«К сожалению, перед полетом я заболел. Пришлось еще раз звонить И.В.Сталину:
– В таком состоянии лететь нельзя. Соединитесь с американским послом Смитом и скажите ему, что полет по состоянию здоровья не состоится».
Думаю, содержание и тон отрывка (Георгий Константинович чуть ли не распоряжение Сталину отдает) мало соответствуют истине. Вероятно, маршала просто не пустили. Одно дело, контакты с еще-союзниками в советской оккупационной зоне и в СССР, но в США контролировать Жукова станет куда как труднее (чтоб не сказать — невозможно).

Дальше?
А дальше было то, что можно счесть логическим продолжением и вышеописанного, и лавины «дел» против генералов-победителей. «Трофейное дело»; показания… ах, простите: «заявление» бывшего командующего военно-воздушными силами Новикова и совершенно секретный приказ Министра Вооруженных сил Союза ССР от 9 июня 1946 г. (напоминаю, что эту должность занимал тогда по совместительству некто И.В. Сталин).

В приказе подробно перечислялись операции, которые Жуков приписывает себе, на самом деле, «как установлено», не имея к ним ни малейшего отношения (чуть ли не все, оказавшие хоть какое-то влияние на ход войны); живописалось «недостойное и вредное» поведение со стороны маршала Жукова по отношению к правительству и Верховному Главнокомандованию. Более того, маршал Жуков, будучи сам озлоблен, пытался, оказывается, группировать вокруг себя «недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников» и брал их под свою защиту (читай: пытался уберечь от неоправданных репрессий), противопоставляя себя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию.

После такого вступления резюме — освободить от занимаемых постов и назначить командующим войсками Одесского военного округа — вызывает в памяти старую притчу о горе, родившей мышь. Ведь Жукова фактически обвинили в сколачивании оппозиционной группы. Военной оппозиционной группы. А для чего? Уж не переворот ли задумал озлобленный маршал?!

И за такое — не расстрел, не Соловки, даже не разжалование, а всего лишь Одесса?
Нет, ничего странного.

В отличие от предыдущих разбирательств с высокопоставленными военными, с Жуковым инициатор и подписант приказа, вероятно, счел нужным действовать осторожнее. Учел степень известности вне и популярности на Родине (да-да, популярности — версия про «мясника» к тому историческому периоду никоим образом не прилепливается). Предполагалось, наверное, вырвать ставшего чересчур опасным маршала из привычного окружения, лишить реальной силы, убрать с международной сцены. А через несколько месяцев перейти ко второму этапу обработки. Да на этом втором этапе задействовать неоднократно уже проверенный козырь, заскорузлый от генеральской и маршальской крови.
Измена.

Тут бы никакая популярность не выручила.

Не зря ведь приставили к Жукову Вышинского, отлично зарекомендовавшего себя в деле… вернее, в делах (процессуальных и судебных). Глядишь, и «товарищ Черчилль» бы в ход пошел: великий вождь и учитель сэра Уинстона звал главным антисоветчиком, а «озлобленный маршал» — товарищем?! Но одного этого мало, с такой персоной, как Жуков, недостаточно было высосать обвинения из чьего-нибудь пальца. А вот если бы подкрепить реальными фактами — не шпионской деятельности, не прямого сговора с империалистами, так хоть очернительства в глазах мировой общественности… Тут ведь речь бы уже пошла даже не о правительстве и Верховном Главнокомандовании, тут уже можно приклеить дискредитацию самого святого — советской власти!
Но — ничего. Никакого продолжения.

Повторюсь: не мог Жуков шептаться с Эйзенхауэром тет-а-тет, натянув на голову одеяло. А что знают двое, то знает… Ну, надеюсь, все хорошо помнят это высказывание группенфюрера Мюллера из фильма «Семнадцать мгновений весны».
Как ни смешно звучит, но получается, что на следующем уровне сталинской игры предъявить Жукову оказалось нечего. И разговор с классовым врагом о минах к делу тоже не подшили — возможно, потому, что разговор этот в оригинале несколько отличался от трактовки американского генерала?
Кстати, все вышеизложенное можно считать убедительным контраргументом распространенной версии, будто Жуков вздумал откровенничать с Эйзенхауэром по причине… как бы это помягче… потери чувства реальности от ощущения полной безопасности. Да помилуйте, господа! Человек столько лет работал под непосредственным руководством отца народов. Какое ощущение безопасности, о чем вы?!

Но, боюсь, я уже утомил читателя анализом косвенных улик. Самое время переходить к прямым.

В данном случае прямой уликой (или доказательством — уж кому как больше нравится) может служить информация о тактике преодоления оборонительных рубежей с минированными подступами, практиковавшейся в РККА в ходе Второй Мировой войны. Причем информация эта должна быть как можно более достоверной.
По вот этой причине сразу оставим в стороне источники, которые могли быть искажены цензурой и пристрастной редактурой. Помня при этом, что цензура была тотальной не только в СССР. В той же степени не заслуживают безоговорочного доверия, например, немецкие источники фашистских времен.
Второй нежелательный в данном случае поставщик информации — мемуарная литература.
Объясню почему.

Вот, например, на основании археологических данных можно уверенно утверждать лишь, что нечто было (ибо найдено). Отсутствие же каких-либо находок, увы, не позволяет с металлом в голосе заявить «не было», а дает право всего лишь на полуопределенное «пока не обнаружено».

С мемуарами дело обстоит несколько иначе, но тоже… как бы сказать половчее… анизотропно. То есть в различных направлениях не одинаково. Очень, например, сложно отличить «а вот бывало и так» от «а вот только так и было». Даже в том случае, когда автор четко конкретизирует один из упомянутых вариантов, и даже в том случае, когда нет оснований подозревать умышленное искажение истины. Да, умышленное, и это не обязательно камень в авторский огород: ведь в определенные исторические периоды мемуарная литература подпадала под действие все той же многажды поминавшейся цензорской правки.

И тем не менее есть изрядный пласт документов времен войны, свободный от цензуры, не изувеченный необходимостью ссылок на классиков марксизма-ленинизма, чуждый субъективности оценок, тенденциозности и стремления что-то кому-то доказать. Вот к ним давайте и обратимся.

Но сперва — небольшое вступление.

К сожалению, у большинства из нас (я имею в виду послевоенные поколения) с детства подсознательно складывалось достаточно примитивное представление о пехоте и ее действиях в атаке. Благодарить за это следует, прежде всего, героико-патриотический советский кинематограф. Вспомним хотя бы «Освобождение». Взлетает красная ракета, звучит громкий приказ (чаще всего — хорошо поставленным мужественным баритоном) — и плотные массы пехотинцев с криком «ура!» доблестно устремляются на вражеские позиции. При этом даже атаку цепями (не говоря уже о более сложных способах организации и перемещения) кинорежиссеры чаще всего игнорировали — их привлекали более эпические планы.

По этой же причине практически не удостаивалась внимания фронтовая рутина — второй эшелон, всякие там инструктажи, занятия, отработка способов проведения конкретных операций и вообще умения действовать согласно требованиям боевого и полевого уставов.

Еще одна подсознательная убежденность, произрастающая из того же источника: оружие пехотинца — это винтовка и автомат. Ну, еще пулемет. Ну, граната. Бутылка с зажигательной смесью. Противотанковое ружье. Все.

Как ни странно, именно это претенциозное верхоглядство подготовило почву для доверия немецким генералам (и не только генералам), которые неудачи на русском фронте объясняют по немудреной стандартной формуле: «грязь + мороз + завалили трупами» (а уж что советские дикари воевали лучше — такое даже заподозрить нельзя).
Да, верхоглядство. А еще — наша нынешняя страсть к развенчательству и разоблачательству, в которой мы уже добрались до таблицы Менделеева, а вскоре, вероятно, примемся и за таблицу умножения.
Но — к делу...

(Продолжение следует)

Другие материалы рубрики


  • Когда говорят о начале войны, о 22 июня 1941 года, все время отмечается внезапность германского нападения. Но было ли оно внезапным, неожиданным? Многие известные, а также недавно рассекреченные материалы военной разведки (и документы по линии НКВД и НКГБ) предупреждают о предстоящей агрессии немцев, в них упоминаются конкретные даты, в том числе июньские. Некоторые из донесений просто «кричат» о нападении…

    • Страницы
    • 1
    • 2


  • Следует заметить, что немецкие правила доказательства воздушных побед были куда либеральнее.
    Для оформления победы летчик Люфтваффе заполнял заявку, состоящую из 21 пункта («Асы против асов. Подсчет побед Люфтваффе». Кстати, еще одно доказательство приблизительности информации фото-кино-пулеметов: будь они действительно «истиной в последней инстанции» — зачем бы такие подробные письменные показания? Да и всегда ли находилось время для возни с пленкой?

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4


  • У немецких генералов принято списывать свои неудачи либо на «объективные причины» (чаще всего это были «погодные трудности»), либо на «безумные» решения Гитлера. Странно, что никто не догадался объявить таким безумием «зимний поход на Москву».
    До 1941 года вести военные действия на просторах Русской равнины отваживались лишь сами русские, кочевники-татары и запорожские казаки. Именно запорожские, а не «украинские» — только у запорожцев были специальные команды «характерныков», обученные и экипированные для зимней войны.


  • «Надо просто продержаться! На востоке русским можно еще, по крайней мере, два месяца оказывать сопротивление. За это время дело дойдет до разрыва коалиции русских и англосаксов. И кто из них раньше обратится ко мне, с тем я и заключу союз, против другого», — эту речь Гитлер произнес своему окружению 6-го апреля. Но как ни абсурдно она сейчас звучит, тогда ее поддерживало все руководство Германии. В коридорах бункера, где обитал в последнее время вождь Третьего рейха, витал дух Семилетней войны и ее «чудного» завершения: когда воевавшая против войск Фридриха II коалиция распалась вскоре после смерти российской императрицы Елизаветы. И вот этот день настал — по коридору министерства пропаганды бежал воодушевленный Геббельс, он спешил в аппаратную, чтобы сообщить о чуде. «Мой фюрер! Я поздравляю Вас! Рузвельт умер. Расположение звезд говорит, что вторая половина апреля станет для нас поворотным пунктом. Сегодня пятница 13-е апреля, это и есть поворотный пункт». Эта новость только укрепила веру Гитлера и его окружения в свою избранность. «Начиная с лета 1944 года, Германия вела войну только за выигрыш времени. В войне, в которой с обеих сторон участвовали различные государства, различные полководцы, различные армии и различные флоты, в любое время могли возникнуть совершенно неожиданные изменения обстановки, в результате комбинации этих различных сил. Эти неожиданные события нельзя было предсказать, но они могли возникнуть и оказать решающее влияние на всю обстановку.

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3


  • Для 33-й гвардейской дивизии участие в Сталинградской битве началось с 12 июля 1942 года. В этот день дивизия заняла оборону в 50 километрах северо-западнее Калача. В составе 62-й и 64-й армий, вставших на пути немецко-фашистских частей, прорвавшихся к Большой излучине Дона (на фронте Боковская — Морозовская — Цимлянская) было 10 дивизий, а в гитлеровской группировке — 29, в том числе 4 танковых, 3 моторизованных и 22 пехотных. А с июля по сентябрь 1942 года количество их дивизий выросло до 80. Боевые действия 33-я дивизия начала 17 июля.



  • Считаю долгом сразу объявить: данная статья не претендует ни на «абсолютную истину», ни на какие-либо революционные открытия. На эту тему есть очень много публикаций, причем с той или иной степенью доказательности отстаивают они диаметрально противоположные точки зрения. Тем не менее в широких кругах, не слишком интересующихся историей и не читающих специальных изданий, как-то исподволь утвердилась уверенность, будто в годы Второй Мировой немецкие асы-истребители (или, как их называли в Германии, «эксперты») на порядок превосходили советских летчиков. И будто последних готовили кое-как, наскоро — лишь бы побольше, делая ставку на количество, а не на качество. Вот попыткой разобраться, так сказать, «к какому краю правда ближе» и является эта статья.

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3


  • Во второй половине 1941 г. стало очевидно, что действовавшие на то время боевые и полевой уставы РККА не соответствуют реалиям идущей войны, и что Красная Армия плохо подготовлена к наступлениям на полевые укрепления противника (большой привет господину Резуну и его многочисленным клонам). Возникла необходимость анализа и обобщения накопленного (но еще достаточно скудного) практического опыта. В качестве примера таких попыток можно привести «Инструкцию командования 29-й армии по организации наступления на обороняющегося противника, применившего инженерные средства полевой фортификации на лесисто-болотистом театре» от 23 сентября 1941 г. Инструкция, в частности, подчеркивает необходимость проведения соответствующих учений и занятий с личным составом — да-да, та самая сторона фронтовой жизни, которая, как правило, ускользает от внимания создателей киноэпопей и — что гораздо хуже — историков-популяризаторов.

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3


  • Промозглой, слякотной весной 1945-го года Третий рейх, «агонизируя», прекращал свое существование. Подобно предсмертным судорогам, контрудары немецких войск, нанесенные в Арденнах и у озера Балатон, не смогли кардинально изменить ход истории. Войска Советской Армии и войска союзников вели бои на территории Германии. В начале апреля англо-американские силы, не встречая сильного сопротивления противника, своими передовыми частями на участке 9-й американской армии вышли к реке Эльба, этим приблизившись к Берлину на расстояние 100-120 километров, и остановились, в связи с ранними договоренностями союзников по антигитлеровской коалиции. Ну а войска 1-го Белорусского фронта Советской Армии от столицы Германии тогда отделяла дистанция в 60 километров. Тысячелетний рейх, просуществовав двенадцать лет, теперь под ударами войск антигитлеровской коалиции лежал в руинах. Впереди оставалась последняя битва — одна из самых кровопролитнейших битв той войны. И обе стороны этого сражения к ней серьезно готовились. Одни солдаты писали на броне своих танков — «Вперед на Берлин!», другие — «Берлин всегда будет немецким!!!»

    • Страницы
    • 1
    • 2


  • Вот уже более семидесяти лет прошло со времени Сталинградской битвы, но до сих пор те далекие события отзываются в наших сердцах, недаром сейчас снова поднимается вопрос о возвращении Сталинграду его героического имени. Именно в Сталинградской битве наиболее ярко проявились положительные качества советских бойцов, а особенно — бойцов воздушно-десантных войск. Гвардейские стрелковые дивизии, сформированные на базе воздушно-десантных корпусов, сыграли решающую роль в обороне Сталинграда, так же, как и Сталинградская битва — в Великой Отечественной войне.

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4


  • В последнее время часто поднимается вопрос о полководческом и солдатском мастерстве в период Великой Отечественной войны. В России сейчас немало людей, которые убеждены в том, что немецкие военачальники были лучше наших, а их солдаты — мужественнее. Остается открытым только вопрос: почему немцы, начав с блестящих побед, пришли к полному поражению? Немецкие «генералы от мемуаров» нашли этому два стандартных объяснения: «погода» и «неверные решения фюрера». К «волевым» решениям Гитлера мы когда-нибудь вернемся. Поговорим пока о погоде.
    В первый период Великой Отечественной немцы практически не жаловались на погоду. Были претензии к летней жаре. А еще больше — к пыли, которая, вздымаясь выше деревьев, выдавала приближение немецких моторизованных колонн. Серьезные претензии к погоде начнутся у немцев во время сражений под Москвой, Ростовом и Тихвином.

    • Страницы
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4