В ПЛАМЕНИ – ЛЕД

Ср, 06/12/2013 - 21:48

Автор: Алексей Васильев

Мне показалось, здоровяк высыпал в огонь горсть серебряного песка. Широкая ладонь замерла над крупными углями, от нее в багровый жар протянулась цепочка из мельчайших звеньев-песчинок, взблескивающих, будто нанизанные на паутину алмазные пылинки.
Человек, сгорбившись, сидел перед очагом и смотрел в пламя.
А я разглядывал его. Было интересно, зачем он снял с шеи и бросил в огонь серебряную нить. Не совсем бросил, а как рыболов, что зимой выпускает в прорубь почти всю лесу, но кончик оставляет себе, держит цепко, ожидая клева.
Угли жаркие, крупные, как камни для крепостной стены, округлые, кажется, в очаге лежат ленивые черепахи с раскаленными панцирями.
Цепочка, сплетенная из серебряных зернышек, должна растаять сразу, вот-вот у здоровяка в лапище останется лишь куцая волосинка, но время шло, а искорки-звенышки сверкали все так же ярко. Угли щелкали, будто раскалывались камни, а пламя гудело уверенно и мощно.
В зале, кроме нас двоих, никого не было, и я, теша любопытство, как можно медленнее тянул пиво, теплое и гадкое. Кончилось тем, что я задремал, и понял, пора идти спать. Парень все так же сидел у очага, но я не решился с ним заговорить.
На следующий день я разузнал о нем. Мое любопытство никого не удивило – стояла глубокая осень, время дождей, купцы в это время предпочитали выгоде сухость шатров, а охотники перебрались вслед откочевавшему на юг зверью. На постоялом дворе было всего пять человек – хозяин, кузнец, мальчишка-конюх и прислуга за всем, я и этот здоровяк. Почему бы не удивиться вслух, что делает одинокий воин в этом захолустье, Восточном Краю?
Что воин, я сразу понял, потому что сам пробирался в гарнизон, что у подножия Длинного Гребня. В куртке у меня было зашито письмо от дяди к капитану гарнизона, его приятелю. Они с дядей славно повоевали, но сейчас у дяди нет одной руки и всех нижних зубов, хотя я уверен, все девки нашей деревни с радостью бы побросали своих парней, стоило бы дяде посмотреть на них тяжелым черным взглядом матерущего волка.
Я сопля в сравнении с ним. Но я с детства грезил о тяжелой куртке из кожи лесного василиска, с серебряной бляхой против сердца. В таких куртках в нашу деревню иногда входили суровые немногословные люди, и они были самые главные – даже старейшины слушали их, раскрыв рты. Они могли вершить суд и расправу, и сколько угодно пировать на постоялых дворах. Девки смотрели на них томно, бывалые охотники – уважительно, а остальные – восхищенно или завистливо. Выше их власть была только у правителя и его сотни. Но он далеко – в столице, и из наших его никто даже не видел. Кроме моего дяди.
А они, всегда холодноватые и загадочные воины, могли набирать в отряды нас, или горожан, да хоть купцов, чтоб отбиваться от стай зверья или диких горных харров, приказывать, вершить суд и расправу. А иногда – об этом мальчишки рассказывали шепотом – они могли забрать кого-нибудь с собой, и увести в таинственный гарнизон, где за несколько лет воспитывают настоящего воина, имеющего права на два длинных меча и арбалет, охранителя рубежей мира. Они были сами по себе и служили только правителю и его сотне. Они были свободны почти всегда – и лишь половину из каждого года отдавали страже на рубежах. Это в мирное время, а оно таким было всегда, сколько помнит самый старый человек из нашей деревни. Если же война, они отдадут все свое время ей, но в мире остались только не стоящие внимания мелочи – зверье, мелкие боги, изгнанные Небесным Отцом в леса, горы, пещеры и воды, преступники, беглые рудокопы… Они странствовали по миру и делали его лучше. Когда же напасть была велика, чтобы преодолеть в одиночку, они своей властью призывали на помощь обычных людей, или сами сбивались в отряды. Говорят, они всегда знают, когда рядом есть кто-то из них, и умеют общаться друг с другом на расстоянии – с помощью птиц и особых знаков…
Так что, с дядей мне повезло. Забрать меня с собой он не мог, да и не собирался никуда, но однажды написал мне письмо, похлопал по плечу и я с радостью покинул нашу деревню, думая только о том, как скоро вернусь, могучим и суровым, пережившим чудные испытания, а может даже со свежими шрамами. И сперва заеду Кадри в челюсть, да так, что уши отвалятся. Ягодку, ясное дело, – на сеновал утащу. Так, чтоб Кадри видел. Будет знать… А потом сяду за стол в доме старосты, и буду пить сваренное его женой пиво, наставляя старейшин, как им тут всем быть.

Мальчишка-конюх, когда я спросил, часто ли у них гостят такие люди, ответил, что нет, но бывают.
Кузнец оттер лицо от копоти и сказал, что на починку оружия гостя ему понадобиться три дня.
Хозяин сказал, что не знает, откуда и куда направляется этот человек.
Сам я заговорить с ним не решался, хотя сердце мое трепыхалось – совсем скоро я стану, как он. Мы с ним вместе, почти друзья, а то и выше, что дружба – одно дело будем вершить, и я тоже буду носить тяжелую куртку с бляшкой на сердце, широкие и длинные мечи, если, конечно, дядино письмо поможет. Должно помочь…