В ПЛАМЕНИ – ЛЕД

Ср, 06/12/2013 - 21:48

Я посмотрел на его руки и вздрогнул. То, что казалось жесткими мозолями, было обгоревшей кожей. Я увидел, как наяву, плачущего человека, пытающегося пробиться в раскаленное нутро гор, он кричал от страха и боли, а от жара уже дымились волосы, но безумец спускался все ниже.
- И в миг, когда я был готов прыгнуть в кипящее сердце мира, и, вспыхнуть на полпути к нему, пальцы мои наткнулись на горсть песка. Я задохнулся и чуть не упал, от жара я уже утратил себя и ничего не понимал, но почувствовал, что спасен. Цепочка не пропала в кипящем огне, она не долетела до него, зацепившись за оплавленный выступ, один из тех, что я цеплялся, пока спускался. Пропал только кусочек небесного дара, что получился из последней капли.
Мне повезло, и я не умер. Я выбрался, и уже там, наверху, бился в агонии, но смерть пощадила меня. Обугленный, окровавленный, я полз, брел, и добрался таки до воды. Там, на берегу реки, я провел много дней и ожил.
Он говорил и говорил, а я видел обожженного человека, едва живого, что полз по земле, цепляясь обугленными пальцами… не помню, рассказывал ли он, но я ясно представлял, как он сжимает зубами серебряную нить, а глаза его сверкают, будто там навсегда поселялся жар Пламенного сердца.
- И что? – спросил он, будто сам себя. – Муки мои стали еще нестерпимее. Цепь была мертва и холодна.
Меня пробрал озноб от этих его слов, и я придвинулся ближе к очагу. Я чувствовал, что разгадка тайны этого человека близка.
- Она была не просто холодна. – говорил воин. - В ней поселился холод подземных ключей, холод черных вод Последнего моря. Да, она обжигала меня. Но не как прежде, а холодом нетающего льда.
Я пришел к кузнецу, пряча сырое от слез лицо. Я просил его сделать мне… сделать… выковать…
Человек, не находя слов, снова заскрипел зубами, звук был жуткий.
- Я не помню, как объяснял ему, что мне нужно, но он понял меня. – заговорил он вновь. - Он взял самое крепкое железо, которое знал, он плавил его несколько дней, а потом бил по так и не растаявшему до конца металлу своим молотом, превращая его в подобие той небесной слезы, что висела когда-то на моей шее. Я отблагодарил его, спешно продел цепочку в дырку, что старик едва проковырял, и надел цепочку на шею, спеша, пока железо еще не остыло. И что? – с мукой вскричал воин. – Что? Я был обманут который раз – мою грудь пронзил ледяной холод. Не помня себя, я ушел, и каждый день, когда только мог, я бросал цепь в огонь. Я держал ее в пламени долго, и страдания мои были невыносимы, но когда я надевал ее, я кричал от разочарования. Она оставалась холодной. О, я катался и грыз землю в отчаянии. И в редкий миг просветления я понял, что мне нужно. Только она сможет освободить меня, и снять цепь. Но женщина, бывшая моей, после того, как я в безмерной глупости оставил ее, пропала. Я ищу ее годы. Я не знаю, даже, если найду ее, захочет ли она избавить меня от мук. Или же отвернется от меня холодно, но знаю – нет мне покоя ни в мире, ни после смерти, если не пытаться ее найти. Каждая задержка в поисках для меня – подобна пытке изощренного в них столичного палача. Только хуже стократ. Когда мне надо отдать полгода правителю, я… я…
Знакомец замолчал и задышал часто. На скулах вздулись огромные желваки, кожа едва не лопалась, наконец, щеки опали.
- Я отдал ему уже несколько лет, с того момента, как… Когда я освобождался, тут же шел, где еще не был. А был я на юге, откуда ты, на западе и в снегах. С месяц, как я отдал еще полгода правителю. Сейчас я иду на восток. Там, у подножия Длинного Гребня, куда идешь ты, я не задержусь. За перевалом есть еще земли, они пустынны и дики и она может быть там. Может! – сказал он с яростной надеждой. – А потом снова полгода правителю. Я бы ушел от него, скинул бы куртку с этой никчемной бляхой, но боюсь. Я боюсь отказываться от себя прежнего, знаю – плата за ошибку будет невыносима. Нельзя отказываться от себя, от своих грехов! Будь проклят тот, кто сказал о времени, как о лекаре! Слышишь, парень? Никогда не думай об этих словах. Никогда! Ничего время не лечит, а если ниспадает покров забвения – это хуже всего. А я счастлив, что мои ошибки выжгли на мне мучительные клейма, и я не знаю, что будет, если мир опустеет. Только в одном это может случиться без боли – если она… она… простит меня. Если забывать себя прежнего, без следа, без отметки, без жгучего шрама, то, что есть человек? День вчерашний проходит бесследно лишь у зверья, а если забывать ошибки и не страдать за них, и не пытаться исправить, чтобы лишь тогда избавиться от мук – то будь проклята человеческая тварь!
Он говорил тихо, но мне казалось, что он кричит, и каждое слово отпечатывалось во мне.
- Не дай тебе судьба испытать что похожее, но помни – никогда не отрекайся от себя. Никогда!
Его яростный взгляд, в котором боль мешалась с горячим пламенем и обжигающим холодом, вонзался в меня, будто меч.
- И каждый раз, - прошептал воин, - как только муки становятся настолько ужасны, что чернеет в глазах, я пытаюсь согреть свою ношу… Едва я вижу горячие угли, я бросаю ее в них. И был день, когда прошло многое время с того, как я был у кузнеца, и я заметил, что ненавистный кругляш сильно оплавлен. Он истаял за то время, что я пытался его согреть. Тогда я вернулся к старику, и он выковал мне новый. И я еще и еще возвращался к нему. И снова пора. Не долго держит земное железо, ведь, в надежде согреть, я опускал его в самые горячие недра, в кузнечные печи, даже в пылающие горны Огненного Волоха! Но, разорви мою сущность Подгорный Апошш, оно остается холодным!
С этими словами он поднял руку. Я увидел покачивающийся на цепочке багровый уголек, неудачную подделку небесных капель.
- Холодным! – вскричал воин. Он торопливо надел серебристую паутинку, второй рукой расстегивая ворот. Я увидел почерневшую грудь, обгорелую кожу покрывали язвы, струпья, шрамы, из некоторых сочилась кровь, медленно, неохотно, будто ее почти не осталось в этом человеке.
Зашипело, я ощутил паленый запах, а воин вздохнул облегченно, но тут же зарычал разочарованно, прижал ладонью раскаленный кругляш, вжимая в грудь. На глазах его выступили слезы.
- Холодный… - прошептал он.
Тягуче проскрипела дверь.
Мы оглянулись, я увидел просунувшуюся голову кузнеца. Он сказал:
- Готово! Просили в миг, как закончу, сказать, вижу, не спите. Я и говорю, да только пусть остывают пока. Все одно, ночью не понадобятся.
- Неси – приказал воин.

Я провожал его до ограды. Я чувствовал, как его сжигает нетерпение, еще бы, столько времени потрачено впустую! Воин шагал торопливо, размашисто. Одну руку он держал на груди, прижимая давно остывший кусочек железа.
На прощанье он пожал мне руку.
- Пойду напрямик. Дорогой долго, к югу чересчур забирает. Помни все! Не прощай себе ошибок. Если случится так, что свернешь с пути, всегда ищи тропу, что выведет обратно. Как бы не хлестали по лицу ветки, как бы деревья не заслоняли путь, как бы не было больно и страшно.
…И ночной лес, сырой, холодный и хмурый, шумно вздохнув, принял его под негостеприимные своды.
Было темно.

Я шел обратно, покачиваясь, будто мне сунули по лбу оглоблей. В ушах звучали слова несчастного. Я видел, как раскаленное железо с шипением погружается в плоть. Когда я открывал дверь дома, меня осенило.
Он же и так мучается. – подумал я. – Его обжигает холод, но это взамен жара небесной капли. Он страдает так же, как до того, когда выбросил ее. Зачем он пытается согреть кусочек льда, что мучает его теперь? Этим он лишь увеличивает страдания, а ведь его муки не уменьшились с тем, как он избавился от жгучей небесной капли. Теперь его мучает холод, торопит, гонит на поиски, и необязательно, необязательно еще и так, в раскаленные горны…
Я развернулся и побежал к ограде, надеясь догнать. Я долго кричал и звал его, но слышал в ответ лишь влажный шелест и шумные вздохи леса.
- Я надеюсь и молю Небесного Отца, что твой поиск закончится. Что ее руки снимут проклятье с тебя, и никогда больше не будешь ты носить его на себе.
Так говорил я, а деревья согласно шелестели ветвями.

Могучая фигура замерла на миг, когда вдалеке послышались крики.
Он улыбнулся.
- Знаю, - сказал себе и лесу, - что думаешь. Напрасно муки множу, пытаясь избавиться от них. Что ж, один раз у меня получилось это, и я был не рад. И за это страдания мои больше.
Он шел быстро, жадно. Впереди лежал Восточный край, край, где он еще не был. Возможно… он найдет ее там.
…И будет тогда ослепительный миг, когда тонкие пальцы коснутся его обожженной кожи, исцеляя ее. И будет день, когда он избавится от ноши.
Он шел все быстрее, и деревья расступались перед ним.